Надеемся, что эта книжная подборка порадует и вдохновит как знатоков и ценителей произведений Н.С. Лескова, так и тех, кто только открывает его для себя (или решил переоткрыть спустя годы после первого знакомства с писателем). Здесь вы не встретите «Левшу», «Леди Макбет Мценского уезда», «Запечатленного ангела» и «Тупейного художника», но зато в этом списке будут представлены другие столь же знаковые и яркие произведения автора.
Воительница // Н.С. Лесков. Собрание сочинений: в 6 т. Т. 5. — М.: Экран, 1993
«Хлопоты у Домны Платоновны были самые разнообразные. Официально она точно была только кружевница, то есть мещанки, бедные купчихи и поповны насылали ей “из своего места” разные воротнички, кружева и манжеты: она продавала эти произведения вразнос по Петербургу, а летом по дачам, и вырученные деньги, за удержанием своих процентов и лишков высылала “в своё место”. Но, кроме кружевной торговли, у Домны Платоновны были ещё другие приватные дела, при орудовании которых кружева и воротнички играли только роль пропускного вида…»
«Воительница» (1866) представляет собой ранний и яркий пример лесковского сказа –выпуклой передачи самобытной речи героев. Кроме того, здесь мы имеем дело с одним из женских портретов, созданных классиком. И портрет этот сколь красочный, столь и неоднозначный.
Повествователь (собеседник Домны Платоновны, через которого мы узнаём подробности о ней), общаясь с героиней, пребывает как бы в перманентном размышлении о ней самой и о том, что она такое. Его оценка не фиксировано-окончательна. В целом он допускает иронические ноты в разговоре и держится приятельского, порой полушутливого тона, но при этом словно присматривается и пытается разгадать визави.
Домна Платоновна, будучи, действительно, по профессии своей кружевницей, а потому вхожей в самые разные гостиные и комнаты, была также и… сводней.
«Домна Платоновна сватала, приискивала женихов невестам, невест женихам; находила покупщиков на мебель, на надёванные дамские платья; отыскивала деньги под заклады и без закладов; ставила людей на места вкупно от гувернерских до дворнических и лакейских; заносила записочки в самые известные салоны и будуары, куда городская почта и подумать не смеет проникнуть, и приносила ответы от таких дам, от которых несёт только крещенским холодом и благочестием.
Но, несмотря на всё своё досужество и связи, Домна Платоновна, однако, не озолотилась и не осеребрилась. Жила она в достатке, одевалась, по собственному её выражению, “поважно” и в куске себе не отказывала, но денег всё-таки не имела, потому что, во-первых, очень она зарывалась своей завистностью к хлопотам и часто её добрые люди обманывали, а потом и с самыми деньгами у неё выходили какие-то мудрёные оказии.
Главное дело, что Домна Платоновна была художница — увлекалась своими произведениями. Хотя она рассказывала, что всё это она трудится из-за хлеба насущного, но всё-таки это было несправедливо. Домна Платоновна любила своё дело как артистка: скомпоновать, собрать, состряпать и полюбоваться делами рук своих — вот что было главное, и за этим просматривались и деньги и всякие другие выгоды, которых особа более реалистическая ни за что бы не просмотрела.
Впала в свою колею Домна Платоновна ненароком. Сначала она смиренно таскала свои кружева и вовсе не помышляла о сопряжении с этим промыслом каких бы то ни было других занятий; но столица волшебная преобразила нелепую мценскую бабу в того тонкого фактотума, каким я знавал драгоценную Домну Платоновну.
Стала Домна Платоновна смекать на все стороны и проникать всюду».
Допуск в личную жизнь клиентов и жёсткая, даже аморальная житейская философия давали определённые плоды. Какие? Что вмешательство кружевницы в жизнь «подопечных» принесло им? А что — ей самой? Историю жизни и эволюции воззрений Домны Платоновны читатель найдёт на страницах «Воительницы».
Очарованный странник // Н.С. Лесков. Очарованный странник. Левша. Соборяне. — М.: Э, 2016
«Это был человек огромного роста, с смуглым открытым лицом и густыми волнистыми волосами свинцового цвета: так странно отливала его проседь. Он был одет в послушничьем подряснике с широким монастырским ременным поясом и в высоком черном суконном колпачке. <…> Этому новому нашему сопутнику, оказавшемуся впоследствии чрезвычайно интересным человеком, по виду можно было дать с небольшим лет за пятьдесят; но он был в полном смысле слова богатырь, и притом типический, простодушный, добрый русский богатырь, напоминающий дедушку Илью Муромца в прекрасной картине Верещагина и в поэме графа А.К. Толстого. Казалось, что ему бы не в ряске ходить, а сидеть бы ему на “чубаром” да ездить в лаптищах по лесу и лениво нюхать, как “смолой и земляникой пахнет тёмный бор”. Но, при всём этом добром простодушии, не много надо было наблюдательности, чтобы видеть в нём человека много видевшего и, что называется, “бывалого”. Он держался смело, самоуверенно, хотя и без неприятной развязности, и заговорил приятным басом с повадкою».
«Очарованный странник» (1873) в той или иной степени подробности или в виде некоего размытого этюдного наброска помнится нами со школы. Однако попробуйте, спустя годы, перечитать это произведение. Велика вероятность, что оно подарит вам новые впечатления и откроется в иных красках, в куда более полной, пёстрой, при том глубокой и поразительно широкой, разнооттеночной палитре. Так случилось с автором этого обзора: между школьным и нынешним восприятием обнаружилась если не пропасть, то совершенно разительная разница.
Само название — лироэпично! А знаете ли вы, что первоначально лесковская история странника русской земли, яркого носителя русского характера и души, должна была называться «Чернозёмный Телемак»? И это как раз многое нам говорит, подчёркивает взятую автором высокую ноту, размах авторского повествования, почти поэмное начало. Телемак (или Телемах) — сын Одиссея и Пенелопы, отправившийся на поиски отца, на долю которого выпала масса приключений. Это странствующий, ищущий эпический герой бессмертных поэм Гомера (упомянутый в «Илиаде» и уже активно присутствующий в событиях «Одиссеи»), к образу которого мировая литература разных веков обращалась не единожды.
Мы открываем страницы повести Лескова и словно становимся соучастниками и свидетелями большого «интервью». В сущности, вся жизнь главного героя бесхитростно прямо раскрывается им самим в ходе ответов на вопросы окружающих его людей. Завязка такова: небольшое судно идёт по Ладожскому озеру от острова Коневца к Валааму, на острове Коневец на борт поднимается новый пассажир, поначалу молчащий, но потом плавно включающийся в беседу и, наконец, становящийся ключевым рассказчиком.
Итак, перед нами Иван Флягин — человек смекалистый, от природы талантливый, повидавший и прошедший многое, сохранивший при этом какое-то трезвое рассуждение и поразительное спокойствие, твёрдость характера. И этот контраст между перипетиями и случаями, бедами и радостями, которые «подбрасывала» ему жизнь, и его, как бы мы сейчас сказали, «принятием», умением адаптироваться и двигаться дальше, жить днём сегодняшним, моментом — поражает. Поражает растущая любовь к жизни, умение созерцать и радоваться простым вещам, видеть и чувствовать красоту и улавливать поэзию в окружающем, не унывать, несмотря на порой совершенно жуткие по нашим меркам обстоятельства. Весьма и весьма «терапевтичное» чтение, помимо его увлекательности и чудесной языковой плотности.
Иван Флягин входит в галерею героев-праведников Лескова. Праведники они вовсе не оттого, что ведут чистую, безошибочную, святую жизнь. Они как раз — люди несвятые, смертные со своими слабостями, пороками, в ком, как и в каждом человеке, намешано разное. Однако важно, какой путь они проходят и в каком направлении лежит этот путь, чему они учатся, куда стремятся, что ищут и обретают. Об одной из таких причудливых жизненных дорог и повествует «Очарованный странник». Невольно задумываешься: чего только не бывает в жизни…
Павлин // Н.С. Лесков. Захудалый род. Детские годы. Павлин. — М.: Советская Россия, 1985
«Этот замечательный человек был швейцар Павлин Петров, по фамилии Певунов, или попросту, как его звали, Павлин. Рекомендую этого человека особенному вашему вниманию, потому что, несмотря на его скромное положение, он будет героем начатого вам рассказа».
Имя Павлин есть в христианской традиции, в частности в православии. Оно имеет римское происхождение. Но давайте обратимся не к имени собственному, а к слову, обозначающему конкретную птицу.
Именуя кого-либо «павлином», называющий, наверное (и как правило), хочет отметить некую чванливость, тщеславную нарядность, гордость, высокомерие называемого… При этом, однако же, павлин рассматривается в мировой культуре и в другой оптике: он представляет собой один из христианских символов, используемый в эмблематике и несущий высокие смыслы. Изображения этих райских птиц издревле можно встретить в декоре храмов. Есть и античные легенды, связанные с павлином, а ещё точнее — с особенным окрасом его хвоста… На них нам указывает и сам Лесков, упоминая Аргуса прямо в тексте произведения, — древнегреческого мифического героя, многоглазого великана, после убийства которого Гера поместила его глаза на павлиний хвост. «Павлин был тётушкин Аргус; при его содействии она могла знать всё, что только желала. Он, кажется, видел весь дом сквозь его каменные стены и знал, что делается в самых сокровенных его закоулках». На этом лаконичном введении в «павлиний контекст» остановимся и перейдём непосредственно к рассказу.
Павлин Петрович Певунов представляет собой одного из лесковских «праведников». Как и в «Очарованном страннике» в «Павлине» (1874) поражает неординарность жизненного пути героя и сила, несгибаемая мощь его личности, верной своим убеждениям, личности, взятой автором во внимание и показанной нам в объёме, со слабостями и добродетелями. Читатель сможет пройти путь от лёгкого неприятия, недоумённого недопонимания главного героя и антипатии к постепенному сочувствию и сопереживанию ему. Это сложная фигура с решительным характером, человек рефлексирующий, глубоко переживающий, но сдержанный и несущий ответственность за свои поступки. Надо сказать, что события и реакции героев на них разворачиваются весьма нешаблонным образом, поэтому будьте готовы удивляться!
Окружение Павлина Петровича, этого «антика в пёстрой ливрее», — та ещё галерея характеров и типов… Здесь наглядно обрисован и сам социальный круг, с которым пересекается напрямую и косвенно его жизнь, продемонстрировано устройство социума со всеми низменными механизмами: мотивами и выгодами. Показательна история юной Любы и циничных манипуляций её патронессы, сумевшей позже управлять даже замужней женщиной…
Композиция произведения устроена как история в истории, обрамлённая при этом фигурой рассказчика-свидетеля излагаемых событий.
Старгородская трилогия, или Цикл старгородских хроник:
Старые годы в селе Плодомасове // Н.С. Лесков. Собрание сочинений: в 11 т. Т. 3. — М.: Гослитиздат, 1957
Соборяне // Н.С. Лесков. Соборяне. Захудалый род. — М.: Права, 1986
Захудалый род. — М.: Обложка, 2023
«Основание села Плодомасова покрыто мраком неизвестности, а название своё оно получило по имени бояр Плодомасовых, которые владели этим селом издревле и для которых господствующая надо всею окрестностью плодомасовская барская усадьба была гнездом, колыбелью и питомником…»
Открывается трилогия Лескова незаконченной повестью «Старые годы в селе Плодомасове» (1869). «Это большое старое село лежало среди дремучих лесов, на берегу быстрого притока Волги — многоводной реки Турицы, в местности свежей, здоровой, богатой и лесами, и лугами, и водами, и всем тем, что восхитило очи творца, воззревшего на свое творение». Действие этой хроники происходит в вымышленном поместье бояр Плодомасовых. История их рода берёт начало ещё с допетровских времён, а действие, в котором разворачивается семейная картина, погружает нас уже в годы Петрова царствования и постпетровские времена. Всё произведение разделено на три очерка: «Боярин Никита Юрьевич», «Боярыня Марфа Андреевна» и «Плодомасовские карлики».
Трилогия последовательно продолжается двумя романами-хрониками. Это «Соборяне» (1872), с поразительной точностью, детальностью и живым атмосферным колоритом рисующий жизнь русского духовенства в вымышленном провинциальном городке Старгороде, и «Захудалый род. Семейная хроника князей Протазановых (Из записок княжны В. Д. П.)» (1874), повествующий о печальном, щемящем, но неизбежном вырождении рода Протазановых на фоне общих исторических изменений. Эпиграфом к роману служат слова из ветхозаветной книги Екклезиаста: «Род проходит и род приходит, земля же вовек пребывает».
О князьях Протазановых в первой же строке романа «Захудалый род» сказано: «Род наш один из самых древних родов на Руси…». Они, как и Плодомасовы, берут свою историю ещё до становления Новой России. В «Соборянах» же (которые автор настоятельно именовал романической хроникой) в центре внимания автора судьбы сразу нескольких героев уже духовного звания: это «суть жители старгородской соборной поповки <…> протоиерей Савелий Туберозов, священник Захария Бенефактов и дьякон Ахилла Десницын». Прототипом для создания центрального колоритного образа Савелия Туберозова, кстати, стал дедушка Лескова, бывший священником.
К этим произведениям есть два пути. Можно знакомиться с Старгородской хроникой последовательно, то есть приступая к ней именно как к трилогии. А можно читать произведения, входящие в её состав, независимо друг от друга, как самостоятельные, цельные и самоценные тексты. Вероятно, так чаще всего и происходит в современной читательской практике. И «Соборяне», и «Захудалый род» — это крупные мощные полотна, которые «работают» и «живут» независимо друг от друга. Однако же любопытным читательским экспериментом может стать именно прочтение цикла, задуманного автором.
Как бы то ни было, объединяющим началом для трёх произведений становится само обращение автора к «хронике» и стремление дать картину «житья-бытья» простых людей разных сословий, семейных и общественных взаимоотношений и связей в их развитии, в потоке течения времени. В фокусе внимания писателя некие «неизвестные» в масштабах мировой истории люди, но заявленная «вымышленность» персонажей и мест на самом деле основана и на конкретных прототипах, и на непосредственном знании среды. В этих произведениях видно, что сама эпоха запечатлевается, оставляет свой след, направляет своё неизбежное влияние на всех: как на известных истории «героев времени», так и на «остальных», на каждого человека, на каждую семью. И время — та лакмусовая бумажка, которая это влияние частных и «больших» обстоятельств — проявляет.
Действительно, если заглянуть в комментарии к сочинениям Лескова, читатель найдёт множество лиц, ставших прототипами и характерными примерами, дарившими автору свои черты для создания его героев. Это и члены семьи Лескова — редки, дальние родственники и знакомые, которых он посещал. Да и сама Орловская губерния, откуда писатель родом, с её центральными точками и различными уголками стала плодотворной почвой для наблюдений автора и одним из ключевых «топосов» в его творчестве.
Приведение в Инженерном замке (Из кадетских воспоминаний) // Н.С. Лесков. Левша [Сборник рассказов и повестей]. — М.: АСТ, 2024. — (Русская классика)
«У домов, как у людей, есть своя репутация».
Инженерный (Михайловский) замок окутан множеством легенд и загадок. Это и послужило фундаментом для святочного рассказа Лескова, сюжет которого напрямую связан с мистическим контекстом, витающим вокруг Павловского дворца, апеллирующим к его истории.
«Таинственные явления, приписываемые духам и привидениям, замечали здесь почти с самого основания замка. Ещё при жизни императора Павла тут, говорят, слышали голос Петра Великого, и, наконец, даже сам император Павел видел тень своего прадеда <…>
Впрочем, тень Петрова была видима в стенах замка не одним императором Павлом, но и людьми к нему приближёнными. Словом, дом был страшен потому, что там жили или по крайней мере являлись тени и привидения и говорили что-то такое страшное, и вдобавок ещё сбывающееся…»
Пылкое юношеское воображение младших кадетов, наряду с выдумками и желанием кадетов-«стариков» пощекотать нервы «малышам», только подпитывало неизживаемость подобных суеверий и россказней среди учащихся в Николаевской инженерной академии (прежде — училище), располагающейся в некогда императорской резиденции.
О непростительных «шалостях» и их результатах, о назидательном уроке, о страхе, у которого глаза велики, о границах дозволенного и о любви к ближнему читаем у Николая Семёновича Лескова в его рассказе 1882 года.
Заново с Н.С. Лесковым знакомилась Анна Харитонова
