Вход в личный кабинет        RU  EN
RSS события Facebook VK Instagram Twitter Youtube Подписаться на ежемесячную рассылку по электронной почте

Книжное обозрение

Детали биографии. От частного до великого

16 мая, в день первой встречи Сэмюэла Джонсона со своим будущим другом и биографом Джеймсом Босуэллом, произошедшей в лондонском книжном магазине, отмечается День биографов. Как-то раз Джонсон заметил, что никто не представит чужой жизни лучше того, кто ел, пил вместе со своим героем и вращался с ним в одной социальной среде.

Биография — это не только широкая повесть жизни, но и маленькие детали, воспоминания, письма, дневники, предметы, ставшие музейными экспонатами… Некоторые писатели создавали автобиографии и документально-автобиографичные произведения — балансируя между правдой и вымыслом не только для того, чтобы скрыть от чужих глаз какие-либо интимные подробности, но и ради цельности художественного замысла. Отечественному читателю сразу придут на ум «Детство», «Отрочество» и «Юность» Льва Толстого, «Мои университеты» Максима Горького, «Другие берега» Владимира Набокова, «Кондуит и Швамбрания» Льва Кассиля, «Колымские рассказы» Варлама Шаламова.

Для биографа художественные задачи, как правило, не первостепенны. Но от этого работа не упрощается — отвечать за достоверность материала ему приходится как перед широким кругом читателей, так и перед другими исследователями, друзьями и близкими своего героя. Последние могут предъявлять строгие требования к изложению материала или препятствовать раскрытию каких-то деталей, которые биограф как раз таки сочтёт очень важными. Известно, что вдова Джорджа Оруэлла наняла одного официального биографа, но, недовольная результатом, сменила его на другого (здесь и далее сведения по: Derek Jones (ред.), “Censorship: A World Encyclopedia”). Последняя жена нобелевского лауреата Томаса Стернза Элиота, Валери Элиот, предъявила такие требования к публикациям о муже, что Питер Акройд, занимавшийся жизнеописанием поэта в 1984 году, был вынужден обойтись без каких-либо биографических трактовок его творчества.

В то же время сами писатели часто просили уничтожить их письма, дневники или неоконченные работы — только чтобы не допустить их опубликования. Генри Джеймс в 1910 году предал огню множество своих бумаг, чему в немалой степени должно было послужить обнародование писем других литераторов, в том числе Флобера — в 1893 году; немалое беспокойство также вызвал процесс по делу Оскара Уайльда 1895 года. Жёг бумаги и Томас Гарди, который, к слову, вместе с женой работал над своей официальной биографией.

Владимир Набоков завещал уничтожить рукопись незавершённого романа «Лаура и ее оригинал», однако его воля не была исполнена — книга вышла в 2009 году. «Слово “уничтожить” (obliterate) вообще самое последнее слово на последней карточке последнего сочинения Набокова, карточке, где выписаны в столбец синонимы этого понятия. [Набоков имел обыкновение записывать черновики романов на библиотечных, каталожных карточках в линеечку. — Прим. ред.] Мы не можем знать наверное, отчего именно Набоков хотел, чтобы уже написанная часть будущей книги была уничтожена: из одного ли нежелания “показываться на публике в халате”, т.е. из смеси артистической благопристойности с артистическим тщеславием, или оттого, что при приближении смерти человек иначе, может быть, смотрит и на “Энеиды”, и на “Мертвые души”, и на собственные свои черновики — особенно на собственные черновики» (Геннадий Барабтарло « “Лаура” и её перевод»).

Ситуация с «Лаурой» не может не напомнить о том выборе, перед которым был поставлен Макс Брод — друг и будущий душеприказчик Франца Кафки. В начале 1900-х годов они учились в одном университете, где сблизились друг с другом. Брод всячески поддерживал творческие опыты Кафки, развеивал его сомнения и советовал опубликовать написанное.

Во время развившийся болезни — у Кафки был туберкулез — он писал другу и просил о том, чтобы после его смерти все неопубликованные записи и литературные труды были как можно скорее сожжены. Брод, тем не менее, отредактировал его дневники и опубликовал его работы («Процесс», «Замок», роман «Америка») и письма, считая, что в них содержатся очень ценные наблюдения, — за что многие его критиковали: ведь Кафка был исключительно скрытным человеком. Точно такую же неоднозначную реакцию вызвала биография Кафки, опубликованная его другом в 1937 году: считали, что Брод не понял Кафку до конца. Тем не менее биографом он был ревностным: «За 22 года нашей безоблачной дружбы я ни разу не выбросил ни малейшего клочка бумаги, полученного от него, ни разу, даже открытки», — вспоминал Брод (Elif Batuman “Kafka’s Last Trial”, “The New York Times Magazine”). В 1939 году, спасаясь от нацистского режима, он отправился в Палестину, взяв с собой чемодан с бумагами покойного друга, — и таким образом сохранил для мира его материальное литературное наследие.

Так же, как сменялись литературные направления и научные теории, претерпевало изменения и представление об идеальной биографии. «Нужно иметь в виду, что форма и функция биографии менялась в соответствии с изменениями в идеологический концепции того, что представляет собой великий человек (традиционный субъект английской и американской биографии). В широком смысле, приход фрейдистских теорий, исследующих взаимоотношение между детским опытом и взрослым поведением, привело к созданию биографий, которые меньше заботились о прославлении хорошо прожитых жизней и в большей степени — о разоблачении и расследовании частных страхов и разочарований» (Derek Jones (ред.), “Censorship: A World Encyclopedia”, с. 238.). Акцент на частной жизни создал для биографов множество этических проблем. «…Увеличение источников информации, приравнивание научного содержания к исчерпывающему, породили убеждение, что больше — лучше, что чем значительнее и разнообразнее количество цитируемых источников, тем более достоверной и точной окажется биография. Это, несомненно, отличается от того этоса, с позиции которого Сэмюэл Джонсон указал, что там, где дело касается биографии: “Надлежит не рассказывать ничего недостоверного, а не рассказать сразу всё правдивое”» (там же).

Фрейд, исследуя гений Леонардо да Винчи, в свою очередь, пояснял: «Патография вообще не задается целью сделать понятной деятельность великого человека, и нельзя ведь никому ставить в упрек, что он не исполнил того, чего он никогда не обещал. <…> …Биографы привязаны к своему герою совсем особым способом. Они часто выбирают кого-нибудь объектом своего изучения, потому что по причинам их личных чувств относятся к нему с особой эффективностью. Потом они работают над его идеализацией, имеющей целью внести великого человека в разряд их инфантильных образцов… Преследуя это желание, они стирают в его облике индивидуальные черты, сглаживают следы жизненной борьбы с внутренними и внешними препятствиями, не признают в нем никаких человеческих слабостей и несовершенств и дают нам тогда холодный, чуждый, идеальный образ вместо человека, которого мы могли бы чувствовать хотя и далеким, но родным. <…> Сам Леонардо со своей любовью к истине и стремлением к знанию не отказался бы от опыта разгадать по маленьким странностям и загадкам его натуры условия его душевного и интеллектуального развития (Зигмунд Фрейд «Леонардо да Винчи: Воспоминание детства»).

Как и в самой истории, в подходах к составлению биографии наблюдается определённая цикличность. Исследуя проблему античной биографии в статье «Добрый Плутарх рассказывает о героях, или Счастливый брак биографического жанра и моральной философии», Сергей Аверинцев отмечает общегражданский пафос эллинистической культуры, на фоне которого частная биография не имела большого значения и могла развиваться только как отталкивающаяся «от монументальной историографии»: «ее жизненной атмосферой был дух неразборчивого любопытства или педантичного коллекционирования сведений». «Принять индивидуальное всерьез — это нечестие, посягающее на права общины и ее божеств. Подмеченные, подсмотренные портретные черточки годились для того, чтобы попасть на зубок озорнице-комедии». Но вот рождается Плутарх — самый известный биограф древности — и оставляет потомкам «монументальную “портретную галерею” великих мужей». Ирония в том, что именно этих людей, благодаря Плутарху, мы склонны считать великими, именно их имена помним. Плутарх отходит от развлекательной установки, проявляет большую вдумчивость при выборе теме, уделяет внимание моральной составляющей: «Я не думаю, клянусь Зевсом, о том, чтобы потешить и развлечь читателей пестротою моих писаний, но… убежден, что мы внимательнее станем всматриваться в жизнь лучших людей и охотнее им подражать, если узнаем, как жили те, кого порицают и хулят» (Плутарх «Деметрий», перевод С.П. Маркиша). Добродетельные герои, избранные Плутархом, отличаются величием души: «…В основе сборника [«Сравнительные жизнеописания»] лежит не любопытство — но пиетет; не морально безразличная идея “знаменитости” — но нормативная концепция «великого человека», — пишет Аверинцев.

Осталось вспомнить о биографии художественной, где факты воссоздаются (а порой и видоизменяются) с помощью вымысла. В романе Юрия Тынянова «Пушкин» беллетристика соседствует с научными гипотезами, основанными на филологических исследованиях автора; детские годы поэта предвосхищают будущие мотивы его творчества, а поэзия частной жизни поднимается до поэзии совсем иного уровня.


Материал подготовила Маргарита Истомина

А также
15.05.2020
Мы в социальных сетях
Подписаться на рассылку
107061 Москва, ул. Б. Черкизовская, дом 4, корпус 1
Телефон для справок: +7 499 922-66-77
E-mail: info@rgub.ru
Филиал библиотеки — МИКК «Особняк В.Д. Носова»
107023 Москва, ул. Электрозаводская, 12, стр. 1
Телефоны для справок: +7 499 922-66-77 (доб. 600)
E-mail: mansion@rgub.ru
Яндекс.Метрика  
© Федеральное государственное бюджетное учреждение культуры «Российская государственная библиотека для молодёжи», 2004 — 2020